Название: Friend Like Me / Друг - такой, как я
Автор: LadyVader
Перевод: Elara
Бета: Helga
Оригинал: http://www.livejournal.com/users/ladyvader/32223.html
Пейринг: Гарри/Драко
Рейтинг: NС-17
Жанр: Ангст! (и местами романтика).
Краткое содержание: Драко вспоминает о любви, которой никогда не было.
Стандартная оговорка: все принадлежит JKR и ее издателям, никакой прибыли не извлекается, намерения нарушить копирайт отсутствуют.
Разрешение на перевод: получено.

 

ДРУГ - ТАКОЙ, КАК Я


Прорицания никогда не входили в число выбранных тобой предметов. Ты не был готов увидеть все те ужасы, что припасла тебе судьба, или радости, которых она тебя лишила. Что хуже - еще вопрос.

Ты умен, всегда был таким; во время игры ты никогда не раскрываешь своих карт, действуя с изяществом и непринужденностью, которые другие считают очаровательными, не подозревая, как глубоко твои остроты ранят тебя самого.

В конце пятого курса ты посулил ему смерть, предложив ее с ядовитой злобой и искренней убежденностью, что это все, что ты можешь ему дать.

Сегодня он проходит мимо, едва взглянув на тебя, поглощенный, как это с ним часто бывает, мыслями о проблемах и испытаниях, свалившихся на его юную неопытную душу, и, несмотря на то, что у тебя сердце болит за него, внутри все закипает от этого пренебрежения. Ты отпускаешь какое-нибудь язвительное, до жалкого обидное замечание, произносишь колкость, годную только на то, чтобы напомнить, что не все считают его своим героем.

Он останавливается на полпути, чтобы безучастно взглянуть на тебя - без ненависти, без раздражения, в его глазах лишь вежливое любопытство.

- Все еще желаешь мне смерти, Малфой? - вежливо осведомляется он, руки засунуты глубоко в карманы робы, чернильно-черные пряди волос падают ему на глаза, которые зеленее изумрудных глаз самого Салазара - и напрочь лишены эмоций.

Ты кривишь губы в улыбке; окружающая тебя толпа выродков, достойных только жалости, глумится над ним, когда ты отвечаешь утвердительно, попутно вставляя оскорбительную реплику насчет его происхождения, и от того опускаясь так низко, что дальше просто некуда.

Пока он это выслушивает, его взгляд сосредоточен на тебе одном, и ты стараешься не замечать барабанную дробь в груди, когда он приподнимает бровь и зачем-то делает несколько шагов в твою сторону. Ты не знаешь, возможно, из-за того, что впервые его внимание целиком и полностью обращено на тебя, ты отступаешь от своей свиты - когда ты разрываешь их защитное кольцо вокруг себя, они раскрывают от удивления рты, глядя, как ты делаешь ровно столько же шагов, чтобы оказаться лицом к лицу с чересчур любопытным гриффиндорцем.

- Правда? - произносит он, растягивая слова, и расстояние между вами не больше фута. - А что, если бы я пожал твою руку, если бы принял твою дружбу тогда, на первом курсе? Что бы с нами сейчас было?

Он ждет, что ты вспыхнешь от негодования из-за напоминания о его пренебрежительном отказе от твоей дружбы, ждет, что ты начнешь брызгать слюной и огрызаться, осыпая угрозами и оскорбляя его и все, что ему дорого, а потом уйдешь прочь. Но не в этот раз.

В этот раз, несмотря на то, что стоишь достаточно близко, чтобы испепелить его взглядом, ты подходишь еще ближе, твой внушительный рост и крайне важная разница в несколько дюймов позволяют тебе смотреть на него свысока. Ты знаешь, что его отец был высоким, как и твой, но плохое питание в детстве помешало развиться заложенному в тебе природой, а его телосложение и сейчас кажется обманчиво хрупким. Ты подходишь близко - настолько, насколько можешь вынести; кривя рот так, словно эта близость причиняет тебе мучения, впрочем, так оно и есть на самом деле. Ты сжимаешь кулаки и чувствуешь, как костяшки пальцев касаются его руки, ощущая тепло, но не можешь позволить себе опустить взгляд, чтобы посмотреть, где именно. Ты стоишь так близко, что чувствуешь острый запах его дыхания, и на одно страшное и в то же время вызывающее восторг мгновение ты всерьез решаешься рассказать ему - что бы, по-твоему, с вами сейчас было.

Одни воспоминания кружатся в твоей голове, сметая другие, встречающиеся у них на пути. Это болезнь, игра, в которую ты играешь, зная, что не можешь остановиться; и ты понимаешь, что хочешь разделить её с ним: поделиться мыслями, в которых ты утопил себя, страстным желанием и тоской, выпущенными на свободу твоей упрямой верой в эти дорогие тебе события, никогда не происходившие в действительности.

Ты хочешь рассказать ему о том дне, когда он принимает протянутую тобой руку, укоризненно глядя на тебя и напоминая, что он сам способен судить о людях, что он не хотел бы потерять друга, даже не успев подружиться. Ты враждебно уставился на Уизли, он - на тебя, но Гарри не принимает ничью сторону, и когда Сортировочная Шляпа во всеуслышанье выкрикивает: "Слизерин!", ты видишь его довольную улыбку. Когда он, проходя, чтобы сесть рядом с тобой, смотрит на Уизли, раскрывшего в изумлении рот, его улыбка полна сожаления. Он выбирает кровать рядом с твоей, а когда понимает, что в спальне нет окон, вид у него становится слегка испуганным. Ты проводишь ночь, сидя у изножья его кровати, рассказывая ему об обычаях волшебников и о вещах, о которых он раньше и не мечтал. Когда встает солнце, невидимое для вас, вы двое уже не разлей вода.

В самом начале года, когда ты даешь ему свою (разумеется, тайком провезенную в Хогвартс) метлу прокатиться, и его тут же берут в команду по квиддичу - Ловцом, ни больше, ни меньше - ты ненавидишь его. Целых три дня ты отказываешься с ним разговаривать, про себя опасаясь сурового приговора отца - и насчет твоего друга, и насчет твоих собственных талантов, и только когда Гарри залезает к тебе на кровать и просто говорит: "Пожалуйста", - ты прощаешь его.

Он настаивает на том, чтобы поддерживать дружбу с этим кошмарным Уизли из поезда и - что еще хуже - с грязнокровкой тоже; вы горячо спорите об этом, пока, наконец, до него не доходит суть твоих аргументов, и теперь уже он не разговаривает с тобой несколько дней. Только неделю спустя ты вспоминаешь, что его мать была грязнокровкой. Ты умоляешь его простить, обещаешь больше не произносить при нем этого слова, и хотя он смягчается, отношения между вами остаются напряженными, и он заводит множество друзей на других факультетах, отчего связь между вами ослабевает.

На следующий год тебя тоже принимают в команду по квиддичу, ты становишься Охотником - быстрее молнии в два раза и, по меньшей мере, в миллион раз красивее, как говорит он тебе, расплываясь в улыбке от уха до уха. Время до Рождества проходит в попытках не думать об этом все дни напролет.

Он настаивает на том, чтобы и дальше дружить со всеми, и ты и глазом не успеваешь моргнуть, как понимаешь, что проводишь долгие часы в компании гриффиндурцев, рейвенжлобцев и хаффлпукцев только чтобы быть с ним, лучший друг, который всегда рядом, невосприимчивый ко всем посягательствам на него. Ты весь вечер сидишь за учебниками, а потом засыпаешь, опустив голову ему на плечо. Почему он не разбудил тебя? "Просто у тебя был такой счастливый вид, - говорит он, - мне не хватило духа это сделать". Когда в конце учебного года он выходит из поезда, чтобы отправиться к своим мерзким родственникам, ты едва не прокусываешь губу до крови, стараясь удержаться и не крикнуть ему вдогонку, чтобы он не забывал тебя.

Вы снова встречаетесь перед началом третьего курса. Из-за плохого обращения он выглядит просто ужасно и, когда впервые замечает тебя на Диагон Аллее, тут же тянет за собой в безлюдный переулок и крепко стискивает в объятьях; он хочет знать, почему ты не писал ему, или ты забыл про его день рождения? Он не жалуется, но разве тебе трудно было прислать хоть пару слов? Ты что, забыл его? Ты прижимаешь его к себе и объясняешь, что был занят - и это правда, ведь если бы отец узнал, что вместо изучения черной магии ты пишешь Золотому Мальчику, ты больше никогда не увидел бы его снова. Поэтому ты загружал себя работой, но мысли о нем заполняли каждую свободную от занятий минуту, каждую трещинку в броне наследника Малфоев. Ты пытаешься загладить свою вину, проводя с ним все свободное время, он становится таким же заносчивым, как и ты; его зелья ужасны, и его забавляет, что тебе приходится помогать ему; а пока ты отмеряешь ингредиенты, то ловишь его на том, что он перекидывается записочками.

Девчонки. Гарри хочет встречаться с девчонками. Не с одной, а со всеми сразу, хочет, по его словам, познать любовь, и ты прикусываешь себе язык, чтобы не выпалить, что он ищет не там. В Рождественскую ночь он врывается в спальню, мрачно хмурясь. Его первое настоящее свидание закончилось намного раньше, чем он планировал, после того, как он застыл столбом под омелой. Он признается, что никогда раньше не целовался, ты говоришь, что это легко, и глаза у него становятся размером с блюдца. Ты уже целовался раньше? Он хочет подробностей, внимательно выслушивает, пока ты неохотно делишься рассказом о паре неуклюжих поцелуев с одной девочкой - чистокровной, конечно же - которая побывала однажды у вас дома. Он удивленно моргает, и какое-то время вы сидите в тишине, а затем он сбивчиво просит тебя показать ему, как это делается. Ты, смеясь, спрашиваешь его: как, по его мнению, ты должен ему это показать? - а он только пристально разглядывает носки своих ботинок и краснеет. Ты встаешь и выходишь, не говоря ни слова. Несколько часов спустя ты слышишь, как он забирается в соседнюю кровать, слышишь, как он шепотом зовет тебя, но не обращаешь на это внимания.

На следующее утро ты наблюдаешь за ним за завтраком: его глаза покраснели и опухли, и он почти ни с кем не разговаривает. Весь день ты мучаешься сознанием собственной вины, пока, наконец, не затаскиваешь его в пустующую комнату для старост, не усаживаешь там на диван и, не дав ему и рта раскрыть, решительно инструктируешь: "Наклони голову, вот так, да, верно, приоткрой рот слегка, сделай глубокий вдох ртом или несколько коротких носом", - и после целуешь его.

Он моргает, потом закрывает глаза, на его лице застывает сосредоточенное выражение, ты тихонько шепчешь в его приоткрытые губы указания: "Используй язык, наклонись, повернись", - и все время держишь глаза открытыми, но не затем, чтобы удерживать дистанцию, как ты хотел бы притвориться, а чтобы ты мог не только чувствовать, но и видеть, как он тебя целует; видеть неясные очертания чернильно-черных ресниц на его щеках, мягкие красные губы рядом с твоими, сияние его зеленых глаз, когда он вдруг медленно открывает их и обнаруживает, что ты пристально изучаешь каждую его черточку. Он отстраняется, краснея, и спрашивает, нужно ли было и ему тоже держать глаза открытыми.

Твои губы еще хранят воспоминания о его губах, и тебе хочется плакать, потому что ты впервые понимаешь, что не всегда можешь получить все, что хочешь.

И с этого самого дня он начинает регулярно ходить на свидания.

В начале четвертого курса ты узнаешь, что летом он переписывался с этим мерзавцем Уизли, и за то время, на которое ты оставил его в одиночестве из-за страха потерять вашу дружбу, они стали не разлей вода. В разговорах с ним постоянно слышится: "Рон то, Рон се", - и за это ты ненавидишь его намного больше, чем за все свидания. После того, как ты отказываешься идти с ним, чтобы подбодрить Рона, играющего на позиции Вратаря в матче против Рейвенкло, он накидывается на тебя с упреками: "Ты что, ревнуешь? У тебя какие-то проблемы?". Признаться было бы слишком просто, и вместо этого ты даришь ему ту презрительную усмешку, которую всегда бережешь для Уизли, и просто уходишь прочь.

Рождество приходит и уходит, и все это время вы практически не разговариваете друг с другом. Ты прячешь подарок, который для него приготовил, но в Рождественскую ночь отсутствие его улыбки ранит сильнее, чем отсутствие подарка для тебя. Его кровать, стоящая всего в нескольких шагах от твоей - единственная возможность быть с ним рядом; и как же тебе хочется, чтобы его сон был крепче и ты смог бы на цыпочках подойти и любоваться им без его ведома.

Только в мае вам удается помириться, в тебя летит бладжер - удар не случайный, все подстроено Уизли - и ты камнем падаешь вниз. Ты теряешь сознание, не успев долететь до земли, и последнее, что ты видишь, это побелевшее от ужаса лицо Поттера, спикировавшего, чтобы подхватить тебя. Когда ты просыпаешься, то замечаешь его на другом конце больничной койки; он свернулся в клубок и похож на взъерошенного, попавшего в переплет котенка. Ты слаб и разбит после полученной травмы, и тебе простительно, что вместе с одеялом ты тихонько перебираешься в изножье кровати, чтобы свернуться с ним рядом.

Несколько часов спустя ты открываешь глаза, и его нет поблизости; но когда ты возвращаешься к учебе, он приветствует тебя улыбкой, и молчание между вами больше не в тягость. Ты ему не безразличен, и теперь ваше окончательное примирение - это только вопрос времени. Однажды в спальне ты замечаешь на себе его взгляд, и он краснеет в ответ: "Знаешь, я скучаю по тебе". "Я ревную, - говоришь ему ты, - я ревную, потому что ему легче быть твоим другом, чем мне". Он пожимает плечами. Говорит, что ему наплевать. Пересекает комнату, чтобы взобраться к тебе на кровать, как раньше, и уткнуться носом в твое плечо.

"Мне нравится Рон, - говорит он просто. - Но он - это не ты".

Если бы ты не чувствовал исходящее от него и согревающее тебя тепло, то мог бы задуматься, хорошо это или плохо.

Всю дорогу домой в Хогвартс-экспрессе вы молчите, он сидит, прижавшись к тебе сильнее, чем необходимо, и ты испытываешь садистское удовольствие от того, что это именно разлука с тобой его огорчает, ведь Уизел уже пообещал, что будет ему писать. Вы обмениваетесь короткими кивками, бубня под нос слова прощания, и когда ты поворачиваешься, чтобы уйти, он привстает на цыпочки, потому что по-прежнему ниже тебя ростом, и чмокает в щеку. "Не забывай меня", - просит он умоляюще. Ты смотришь ему вслед, когда он убегает, и сердце мучительно гулко колотится где-то в горле. Забыть его тебе так же легко, как вырвать из груди этот предательский орган.

Кое-как тебе удается перетерпеть это лето; во сне время летит быстрее - и ты спишь, когда это только возможно; отец постоянно в отъезде - и его отсутствие позволяет тебе из дня в день рисовать лицо Гарри, а потом решительно сжигать каждое наиболее удавшееся изображение в страстном желании увидеть оригинал, а не копии.

Возвращается сентябрь, и вместе с ним ты возвращаешься на Кингс-Кросс, глаза слезятся, когда ты щуришься, глядя против солнца, полный решимости увидеть его как можно раньше. Но каким-то непостижимым образом ты не замечаешь, как он подкрадывается и оказывается с тобой рядом, спокойно осведомляясь о том, кого это ты так пристально выискиваешь в толпе. Ты вздрагиваешь от неожиданности, потом буквально подскакиваешь, когда замечаешь, как он выглядит. За эти несколько бесконечных недель он почти сравнялся с тобой ростом, от этого его кожа кажется словно натянутой на кости и он выглядит чересчур худым, но улыбается; ты замечаешь узкие, хрупкие запястья и тонкие пальцы, когда он поправляет очки, и чувствуешь, как счастье наполняет тебя только оттого, что он рядом.

Пролетают первые месяцы в школе, а ты все не можешь привыкнуть к тому, как он изменился. Он стал молчаливее, это да, но еще в нем появилось какое-то напряжение; и ты раз за разом ловишь на себе его пристальный испытующий взгляд, грозящий свести тебя с ума; ты неоднократно просишь его прекратить попытки прочесть твои мысли, а он лишь смеется. Ты искренне надеешься, что на самом деле он не сможет их прочитать, потому что теперь каждую минуту они сосредоточены на нем, так же, как и твой взгляд, обращенный на него даже когда его нет в комнате - каким-то образом он всегда у тебя перед глазами, даже если ты просто воскрешаешь в памяти его улыбку за завтраком.

Наступает Рождество, повсюду появляются ветви омелы, и слишком много времени ты тратишь на то, что подглядываешь, как он целует под ней разных девчонок. За несколько минут до наступления нового года ты находишь его одиноко сидящим у окна в Большом Зале; он говорит, что послал подальше очередную подружку. Ты хмуришься и вскарабкиваешься на подоконник, чтобы усесться с ним рядом. Он прижимается к тебе, глядя в ночное небо, и тебе стоит немалых усилий не обнять его. "А ты знал, что если кто-то будет рядом с тобой в миг, когда новый год сменит старый, то весь следующий год ты проведешь с этим человеком?" - бормочет он, и ты сглатываешь, пытаясь сдержать восторг, переполняющий тебя при мысли о том, чтобы быть с ним весь год. Он говорит, что сбежал со свидания, потому что скорее предпочтет провести наступающий год в одиночестве, чем с нелюбимым человеком. "Мне уйти?" - спрашиваешь ты, уже начиная подниматься, но его тонкая рука находит твою, и ваши пальцы переплетаются, останавливая тебя на полпути. "Нет, - говорит он, - ты мне подойдешь". И вы сидите рядом, он глядит на небо, где сияют звезды, отмечая начало нового года; а ты смотришь прямо перед собой, смотришь - и ничего не видишь, потому что слезы застилают глаза, и вы так крепко сжимаете пальцы друг друга, что становится больно. "Пусть это всего лишь одно мгновение, - думаешь ты, - когда он хотел быть только со мной и ни с кем больше, но оно навсегда останется со мной".

День Святого Валентина наводит на тебя ужас, словно сотен сов с открытками от магов и ведьм со всей страны недостаточно, и ты еще обязан пригласить кого-то на свидание, а Гарри, так тот вообще считает своим священным долгом перевстречаться со всеми. Он подбивает тебя на двойное свидание, ты протестуешь, говоря, что вы будете стеснять друг друга, и он смеется, предлагая устроить групповушку. Ты хохочешь для вида. "Конечно, - говоришь ты ему, - как будто мне интересно смотреть на то, как ты этим занимаешься, пока я пытаюсь залезть к кому-нибудь в трусы". Он хихикает и изображает раскаяние, хотя ты чувствуешь, что каким-то образом твои слова задели его. Мысль об этом угнетает тебя все твое "свидание", и, даже когда твой партнер охотно опускается на колени, чтобы сделать тебе минет, все твои мысли только о Гарри, впрочем, они всегда о нем.

Ты отправляешься на его поиски, и когда заходишь к себе, сердце замирает и разбивается вдребезги, падая к ногам миллионом крошечных осколков.

Гарри целует кого-то в вашей спальне, целует кого-то на своей кровати, на кровати, которая стоит всего в паре шагов от твоей собственной, и все это плохо, но не смертельно. Ты останавливаешься как вкопанный, из-за того, кого он целует.

Гарри Поттер целует парня. И этот парень - не ты.

Он отрывается от Эрни МакМиллана и потрясенно смотрит на тебя. "Драко", - шепчет он хрипло, но ты отворачиваешься, убегая прочь. Он находит тебя много позже, сердито нахохлившегося от обиды на одной из квиддичных трибун. "Прости", - говорит он.

Вы оба молчите, пока первые лучи восходящего солнца не заливают горизонт, он сидит всего в футе от тебя, сидит и ждет, просто ждет.

"Я думал, мы друзья", - с трудом произносишь ты; твое сердце разбито, и стоит немалых усилий не дать переполняющей грудь крови выступить на губах. "Так и есть", - отвечает он, в ужасе глядя, как ты отрицательно качаешь головой. "Предполагается, что я твой "лучший" друг, но ты скрываешь от меня, что ты гей", - лед в голосе дарит тебе облегчение, ты уже не чувствуешь себя готовым в любую минуту кинуться в его объятья и со слезами умолять, просить его объяснить, как он может любить других парней, но не тебя.

Он не отвечает, и когда ты, не удержавшись, бросаешь взгляд в его сторону, то видишь, что он сидит, подтянув колени к груди и беззвучно всхлипывая, а его плечи подрагивают.

И прежде чем ты сам успеваешь сообразить, что делаешь, он уже в кольце твоих рук; и ты баюкаешь его, лицом уткнувшись в его волосы, крепко прижимая к груди и бормоча все банальности, которые только приходят в голову; и ты прощаешь его снова и снова, лишь бы он перестал плакать - пожалуйста, не надо, не плачь, не плачь. "Ты мой лучший друг, - всхлипывает он, - я не хотел потерять тебя, не хотел, чтобы ты меня возненавидел". Ты никогда не смог бы его возненавидеть, и ты прямо заявляешь ему об этом. Он моргает, шмыгая носом, и ты замечаешь, что его ресницы слиплись от слез. Но он думал, что ты, как и все чистокровные волшебники, терпеть не можешь геев? Ты смеешься, хотя в твоем смехе нет радости. "Чистокровные волшебники, - объясняешь ты ему, - считают, что они вольны спать со всеми, кто попадется им под руку, и отсутствие любовников обоих полов, как правило, недостаток, а не достоинство". Он открывает рот от удивления. "Тогда… тогда ты?" - запинаясь, произносит он. Ты киваешь. "Думаю, я даже предпочитаю девочкам мальчиков", - говоришь ты, но это наглая ложь. Не нравятся тебе мальчики, и девочки не нравятся, ты любишь только его. Больше тебе никто не нужен.

Он снова хлюпает носом и высвобождается из твоих объятий. "Значит, ты не против того, что я гей?" - торопливо произносит он, и твое сердце рассыпается в прах под его ногами. "Нет, я против того, что ты не рассказал мне об этом", - отвечаешь ты, и он улыбается. Эта улыбка согревает тебя во время экзаменов; она дает силы пережить его первые пробные свидания с мальчиками и оценить его доверие, когда он делится с тобой, рассказывая о своих экспериментах в общении с обоими полами. Эта улыбка показывает, как много ты для него значишь. Ты его лучший друг, может, он и не любит тебя, но он привязан к тебе сильнее, чем к любому из тех многочисленных парней и девчонок, с которыми он встречался. Хотел бы ты, чтобы тебе от этого было легче, но легче не становится.

На вокзале Кингс-Кросс ты смотришь, как он уходит от тебя, не обняв на прощанье, не поцеловав, и частичка тебя уходит вместе с ним. И только уже поздно вечером дома в своей спальне ты обнаруживаешь в кармане записку. В ней три слова: "Не забывай меня".

Пятый курс начинается с потрясения, в буквальном смысле этого слова. Гарри подкрадывается к тебе на платформе девять и три четверти с улыбкой, полной неудержимого ликования; он знает, каким привлекательным стал за лето, и когда притягивает к себе, чтобы обнять, то мурлычет в ухо, что ты отлично выглядишь. Ты знаешь, что это правда; как и он, ты снова подрос и по-прежнему возвышаешься над ним на пару дюймов; твои волосы и кожа как обычно безупречны, нет больше детской припухлости щек, черты стали тоньше и изящнее. "Адонис", - провозглашает Гарри, держа в ладонях твое лицо, и ты открываешь рот от удивления. Он все еще слишком худой, но его плечи стали шире, а мускулы - намного рельефнее; мышцы на руках эффектно перекатываются под кожей, и ты замечаешь, что он похож на античного атлета. Ты хмуришься: скорее всего, летом родственнички загружали его тяжелой работой, - а он все смотрит на тебя с каким-то непонятным задором, словно ожидая чего-то. Ты пытаешься читать по глазам - и тогда его губы растягиваются в широкой чувственной ухмылке, заставляющей кровь отхлынуть от твоего лица; и ты снова медленно окидываешь его взглядом, отмечая у него особую грацию, присущую тем, кто твердо уверен в своей неотразимости. Ты изумленно глядишь на него. В нем словно ключом бьет жизнь, и он подмигивает, подтверждая твою догадку.

Гарри Поттер занимался сексом.

"С кем?" - шепчешь ты неожиданно охрипшим голосом, и он вспыхивает, увлекая тебя в купе. Он рассказывает, как на каникулах, тайком выбравшись из дома, несколько раз бывал в клубе и встречался там с одним парнем, и в последний раз, когда они были вместе, этот парень "показал ему парочку приемов". Он хитро ухмыляется, говоря об этом, но потом начинает хмуриться, заметив твое безучастное выражение лица. Разве ты не рад за него? "Не забывай меня", - вспоминаешь ты, и набегающие слезы жгут твои веки. "Конечно же, рад, - отвечаешь ты ему, - просто слегка ошеломлен твоей скоростью". Он смеется и говорит, что теперь ему остается только найти кого-нибудь и для тебя. С нескрываемым удовольствием ты отвечаешь, что еще позапрошлым летом занимался сексом с представителями обоих полов. Его лицо на мгновение застывает, и в какой-то момент тебе кажется, что ты заметил в нем ревность, но все быстро вытесняет притворное разочарование из-за того, что ты его опередил. Ты не совсем уверен, как это получилось, но ты завел его, и с каждой последующей неделей ты чувствуешь, как он испытывает на прочность ваши отношения, пока в один прекрасный день ты не заходишь в вашу спальню, и не застаешь его трахающим Симуса Финнигана. Сначала ты стоишь как вкопанный, с болезненным интересом глядя на то, как он сидит на стуле возле своей кровати, и печально известный своей доступностью гриффиндорец рывками насаживается на него, невнятно бормоча что-то со своим сильным ирландским акцентом. Ты не сразу понимаешь, что Гарри с кривой усмешкой смотрит на тебя, продолжая трахать Финнигана. Ты киваешь, краснея, и уходишь. Час спустя он находит тебя и хлопает по плечу, словно один из тех лицемерных льстецов и подхалимов, с которыми работает твой отец. "Прошу прощения, - тянет он, противно подражая тебе, - не знал, что ты так быстро вернешься, но ведь… - тут он подмигивает, - ты, наверное, не увидел там ничего такого, чего не видел раньше, верно?". Ты натянуто улыбаешься в знак согласия и впервые за долгое время снова испытываешь к нему неприязнь.

Как и раньше, ты часто ходишь на свидания, но теперь, теперь ты не считаешь нужным это скрывать. Ты больше не занимаешься сексом за закрытыми дверями, наоборот - делаешь это там, где он может тебя застать, и, самое главное, теперь ты открыто встречаешься и с парнями тоже. Рано или поздно он должен наткнуться на тебя с кем-то, и так и происходит - он заходит в комнату и видит, как ты вбиваешь член в голого, мурлыкающего от удовольствия Захарию Смита. Ты трахаешь его в задницу, стоя на коленях в изножье своей кровати, расстегнув свои черные школьные брюки и крепко удерживая его за бока. Ты входишь в него глубоко, до самого конца, наслаждаясь отражением в висящем над изголовьем кровати зеркале - видом Гарри, с остекленевшими глазами наблюдающего за тем, как ты трахаешь другого парня. Не в силах ничего с собой поделать, ты благодарен Смиту за то, что он не привык сдерживать свои стоны, зная, что сейчас Гарри может слышать только, как он умоляет тебя: "Сделай так… вот так… еще раз… сильнее… о, как хорошо… ты такой большой… о Мерлин, да… вот так…". Ты отводишь взгляд от зеркала, чтобы Гарри был уверен, будто ты в не курсе, что он здесь и все видит. Ты ждешь, и потом, когда выходишь почти до конца, чтобы снова одним резким движением войти в него, слышишь, как Гарри шумно вздыхает; и этого достаточно, чтобы ты поднял голову и встретился с ним взглядом, изобразив на лице шок. Ты удивленно моргаешь, и Смит взвизгивает от того, что ты приостанавливаешься, Гарри краснеет, невнятно бормочет: "Извините", - и выскакивает за дверь. Ты зло ухмыляешься и засаживаешь Смиту по полной. Когда Гарри вылетел из комнаты, у него так стоял…

Наступает Рождество, и ты поздравляешь себя с удачно выбранным подарком для Гарри. Это книга, в которой полно сложных заклинаний, но главное в ней - заклинание, позволяющее заколдовать полог над кроватью так, чтобы он казался окном в ночное небо. Прочитав его, он с восторгом бросается к тебе на шею, он больше, чем счастлив - оттого, что ты не забыл, как сильно он ненавидит подземелья; и ты хохочешь, пока он произносит то же самое заклинание и над твоей кроватью. "Вот так, - говорит он, довольный собой, - теперь мы можем вместе спать под звездным небом" - и отчего-то краснеет. Ты отдал бы все что угодно, лишь бы знать, о чем он думает в этот момент.

Все новогодние праздники он проводит рядом с тобой, и в последующие месяцы между вами что-то меняется. Ты ловишь его на том, что он разглядывает тебя, когда думает, что ты не видишь, и твоя безмерная глупость позволяет лелеять тщетные надежды, пока ты не вспоминаешь, что скоро День Святого Валентина. Ты живешь в постоянном страхе перед его многочисленными бывшими, зная, что некоторые из них будут не прочь воспользоваться шансом и вернуться к нему в постель, может быть даже все сразу - это зависит от того, насколько уверенным и сексуально раскрепощенным почувствует себя твой лучший друг. Ты решаешь: раз уж тебе суждено провести этот праздник в страданиях, тогда уж лучше страдать по полной программе. На Валентинов День ты посылаешь ему открытку; она не подписана, но нужно быть круглым идиотом, чтобы не понять, что она от тебя.

В этот день ты возвращаешься со свидания, по дороге к спальне старательно прислушиваясь, не раздадутся ли за дверью звуки, свидетельствующие о происходящей там оргии. Не услышав ничего подозрительного, ты заходишь и застаешь Гарри валяющимся на твоей кровати. Он поспешно садится, сердито глядя на тебя. Он одет так, как всегда одевается, когда ходит на свидания, и это немного утешает. Его волосы растрепаны сильнее обычного, и когда он пытается испепелить тебя свирепым взглядом, тебе вдруг приходит в голову мысль, что он до ужаса похож на котенка, который возомнил себя львом. Ты широко улыбаешься, а он хмурится еще больше, когда вместо приветствия ты называешь его котенком и хихикаешь, глядя на его сердитое лицо; но тут он достает открытку, которую ты ему послал. "Не забывай меня, Гарри Поттер, - ядовито цитирует он, держа карточку той стороной, где виден твой изящный почерк, к тебе, - ты единственный, кто имеет значение".

Он выглядит рассерженным и сбитым с толку, размахивая открыткой у тебя перед носом так, словно это часть заговора, целью которого является его убийство. "Что это?" - восклицает он, и ты тяжело вздыхаешь, опускаясь на его постель. "Шутка", - объясняешь ты, он криво усмехается, и твое сердце стынет от его презрительного взгляда. "Думаешь, это смешно - подбрасывать мне липовые валентинки, да? - рычит он. - Думаешь, это смешно, что все эти люди только притворяются, что любят меня?". Ты моргаешь, бледнея от услышанного. "Она не липовая, - говоришь ты и повторяешь: - Это не объяснение в любви, но она не липовая. Я не считаю это смешным, и я никогда не стал бы притворяться", - решительно заявляешь ты, прежде чем схватить его за запястье, притянуть к себе и стиснуть в пылком объятии. "Я никогда не стал бы притворяться, что люблю тебя, если бы это было не так", - снова повторяешь ты, и он без сил оседает в твоих руках. "Твою мать, терпеть не могу День Святого Валентина", - шепчет он, касаясь лбом твоего лба и согревая губы своим дыханием.

Какое-то время вы просто сидите рядом с закрытыми глазами, но неожиданно его голос прорезает тишину: "Я единственный, кто имеет значение?"

Твои щеки слегка розовеют, и ты просто говоришь: "Да". "Почему?" - бормочет он, отодвигаясь, чтобы снять очки, и трет глаза ребром ладони, словно уставший ребенок. Ты улыбаешься, видя, каким восхитительно уязвимым он может быть с тобой. "Потому что", - отвечаешь ты, и он, игриво насупившись, хватает тебя за плечи и перекидывает ногу через колени, оказываясь сверху. "Потому что что?" - он бросает суровый взгляд исподлобья, совершенно не осознавая, что с тобой может сотворить подобная близость, и это безоговорочное доверие препятствует любой нежелательной реакции твоего тела. "Потому что ты у меня самый лучший", - широко улыбаешься ты, и он хихикает. "Самый лучший?" - ты краснеешь, потом подмигиваешь ему. "Самый, самый лучший друг, - говоришь ты, - мой самый, самый лучший друг". Он трясет тебя за плечи - осторожно - и отводит взгляд, снова касаясь своим лбом твоего. "Ты единственный, кто имеет значение", - произносишь ты, видя уязвимость, прячущуюся за его хрупким молчанием. "Ты единственный, кто имеет значение для меня".

Он нежно трется кончиком своего носа о твой, чуть заметно улыбаясь. "Ты лучший друг, который у меня когда-нибудь был или будет", - шепчет он, придвигаясь ближе, и теперь уже опускается к тебе на колени, и ты разрешаешь себе обвить его руками, несильно, едва сцепив пальцы за его спиной. Он на мгновение отводит глаза и еле заметно краснеет, моргая, чтобы сфокусировать свой близорукий взгляд и посмотреть на тебя. Его руки, невесомо лежащие на твоих плечах, неспешно скользят по гладкой ткани робы, одна из них осторожно останавливается на ключице, другая продолжает двигаться, пока пальцы нежно не обхватывают затылок. Он бормочет что-то так тихо, что ты не можешь разобрать слов; это похоже на твое имя; но все внимание сосредоточено там, где он, немного наклонив голову, проводит кончиком своего носа вдоль изящно очерченной линии твоего; и пока он не отстраняется, его зеленые глаза неотрывно глядят в твои серебристые, внезапно ставшие непроницаемыми.

Подсознательно ты замечаешь, что его лицо, чуть наклоненное влево, приближается к твоему, но ты зачарован, захвачен тем, что читаешь в изумрудных глубинах прямо перед тобой. Ты видишь интерес, и это доставляет тебе удовольствие; видишь азарт, и от этого внутри у тебя все сжимается в предвкушении. Но есть еще кое-что, оно сковывает тебя по рукам и ногам, удерживая на месте, и имя этому - страх. Он хочет, страстно стремится к чему-то, но ему страшно; и ты не уверен, что заставляет твое сердце словно безумное колотиться о ребра: мысль, что он боится того, что может случиться, или его мягкие теплые губы, прижавшиеся к твоему рту.

Ты держишь рот лишь чуть-чуть приоткрытым, этого недостаточно, чтобы подарить ему твой вкус, но хватает, чтобы самому почувствовать жар, от него исходящий. В этот раз он не закрывает глаза и не отводит от тебя взгляда, его поцелуй робок, хотя он до боли сжимает пальцами твою шею. От тихих звуков, каждый раз вырывающихся изо рта, у тебя на щеках появляется румянец; при каждом движении Гарри ваши губы сливаются - нежно и в то же время требовательно, и звук поцелуя длится и длится, пока вы не оторветесь друг от друга. Тебе достаточно доли секунды, чтобы наклонить голову и снова завладеть его губами, перед тем как он успевает окончательно отстраниться, и его реакция - удовлетворенный вздох - прекрасная награда за внезапную острую боль в твоей груди. Ты выжидающе приоткрываешь рот, и через мгновенье он уже пробует тебя на вкус, заполняя собой. Отчаянные жаркие выдохи между поцелуями больше не вызывают стыда, теперь это молитва, повторяемая снова и снова все с большим чувством, пока он не опрокидывает тебя на спину. Вы смотрите друг на друга, не в силах оторваться; дыхание, учащаясь, тает между вами. Ты замечаешь, как его зрачки расширяются, и кожей чувствуешь его пронизывающий пристальный взгляд, пока он жадно изучает тебя; и ты нежно прикусываешь его нижнюю губу, задыхаясь при виде того, как чернота зрачка поглощает зелень радужки. Воспользовавшись тем, что ты немного отвлекся, он проталкивает свой язык еще глубже в твой рот, потеснив его законного владельца и присваивая его место, и ты не можешь сжать губы, чтобы сдержать рвущийся из груди требовательный стон. Рука, лежавшая на твоей ключице, спускается вниз, ладонь раскрыта и пальцы чуть согнуты, и ты ждешь, что сейчас они вонзятся тебе под кожу, а когда он торжествующе поднимет руку, в победно вскинутой ладони будет трепетать маленький снитч.

Ты думаешь: интересно, испытывает ли снитч такой же безотчетный ужас, который охватывает тебя, когда пальцы Гарри будто смыкаются вокруг твоего сердца и воображаемые крылышки трепыхаются в его ладони? - и закрываешь глаза.

Это инстинкт выживания, наверное, заставляет тебя зарычать и поменяться с ним местами - так, что теперь он лежит под тобой, твой язык бьется о его зубы, сражаясь с его собственным в молчаливом яростном поединке. Ты сжимаешь в кулаке пряди его волос и безжалостно набрасываешься на его рот, зная, что потом он не один час проходит с распухшими губами, которые всему миру поведают о том, что ты его целовал. Одной мысли об этом достаточно, чтобы твои бедра выгнулись ему навстречу, а твоя свободная рука надавила на его грудь, удерживая на месте, пока он постанывает и извивается под тобой, резко подаваясь вперед.

Дверь отворяется со скрипом, этот негромкий протяжный звук - словно отражение твоей собственной муки, и ты отрываешься от него, поворачиваешься, собираясь только отодвинуться, но непонятно почему ноги уносят тебя все дальше и дальше, пока ты не оказываешься за дверью, даже не посмотрев, кто вошел в комнату, и не увидев на лице своего друга чувства бесконечной утраты.

Он всегда мог тебя найти, находит и в этот раз - ты сидишь на крыше Астрономической Башни, глядя в ночное небо. Он присаживается рядом с тобой, кладя голову тебе на плечо. Он дрожит, и ты, вздохнув, придвигаешься к нему ближе; теперь вы сидите, прижавшись друг к другу; он быстро ныряет тебе под руку, и тебе ничего не остается, как обнять его, уткнувшегося лицом тебе в шею. "Пожалуйста, - шепчет он, и ты кожей чувствуешь прикосновение его мокрых губ и ресниц, - пожалуйста, не отказывайся от этого". "Нет, - говоришь ты ему, - я не стану этого делать, ты слишком много для меня значишь, ты мой друг".

Он молчит, собираясь с мыслями, а потом бормочет скороговоркой, что знает, что ты трахался с Забини, а он ведь тоже твой друг, так в чем разница? Ты пожимаешь плечами - осторожно, чтобы не разрушить убежище, которое он нашел в кольце твоих рук. "Это был Забини", - говоришь ты и чувствуешь, как он закипает от негодования. "И что? Забини что, такой особенный?" - он отстраняется, чтобы посмотреть тебе в глаза, его взгляд переполнен яростью, и ты вздыхаешь. "Нет, - говоришь ты тихо, - это был просто Забини. А ты - это ты. Не просто Гарри, а Гарри. Я не стану портить все, что есть между нами. Ты слишком мне нужен".

Он недоверчиво смотрит на тебя, и ты неожиданно для самого себя обнимаешь его крепче и прячешь лицо у него на плече. "Ты единственный, кто имеет значение", - бормочешь ты ему в шею и слышишь, как он вздыхает.

Он обнимает тебя в ответ, и ты ощущаешь прикосновение его губ к твоим волосам. Он шепчет: "Друзья?" - и ты дрожишь от желания. Ты не можешь рисковать потерять его только потому, что он, наконец, решил, что хочет тебя. Ты не можешь стать одним из тех несчастных, которых ты встречаешь в школе; тех, в чьих глазах отражается их разбитое сердце, когда он проходит мимо. Если дружба - единственный способ навсегда удержать его рядом с собой, значит, дружба - это все, что ты от него примешь. "Навсегда", - шепчешь ты в ответ.

Когда Снейп находит вас двоих, свернувшихся в объятиях друг друга и спящих на крыше Астрономической Башни, он назначает вам обоим взыскания на целый месяц вперед. Хотел бы ты сказать ему, какое жестокое наказание уже сам назначил себе.

Вскоре февральская морось неохотно уступает место цветущему весеннему теплу, и именно в это время зарождаются новые отношения между тобой и Гарри. Он перестает встречаться со всеми подряд, многих это тревожит, и по школе начинают ходить сплетни: что Гарри влюблен, что он дал обет безбрачия, что он каким-то образом умудрился залететь. Что бы это ни было на самом деле, тебе все равно, потому что ты неожиданно получил назад своего друга, и теперь практически никто и ничто не стоит между вами. Ты по-прежнему с кем-то встречаешься, зная, что иначе пойдут слухи; а, дойди они до твоего отца, это создаст гораздо больше проблем, чем оно того стоит. К тому же, порой кажется, что это приносит сомнительную пользу, потому что Гарри, похоже, ревнует; но опять же, вряд ли это заслуживает того, чтобы хоть изредка ссориться - теперь, когда ты встречаешься только с девушками. Он считает, что ты стыдишься своей ориентации, считает, что ты ограничиваешь себя, собираясь стать очередным продолжателем рода Малфоев, забив на свое сердце и желания. Ты не в состоянии объяснить ему, что теперь тебе противно прикасаться ко всем другим парням, кроме него.

Весна медленно переходит в лето, с каждым днем становится все теплее, и ты часто делаешь домашнее задание на свежем воздухе, валяясь в густой зеленой траве и постоянно отвлекаясь на загорелые ноги Гарри. Гарри любит ходить босиком, он и тебя пытается уговорить, и по меньшей мере раз в неделю ты уступаешь ему, и вы прогуливаетесь вокруг озера. Это необычно - тебе щекотно, и твои ноги - гладкие и белые - кажутся тебе безобразными по сравнению с его загорелыми, уверенно ступающими по тропинке. Где бы Гарри ни шел, у тебя возникает ощущение, что он идет так, словно все вокруг - его собственность. Он поднимается в небо - и становится его полноправным хозяином; проходит по школьным коридорам - и сами стены выражают ему свое восхищение. Это раздражало бы, не люби ты в нем все, каждый его вздох - и даже то, как его глаза щурятся на солнце, когда он на тебя смотрит, потому что он нарочно не отворачивается от слепящих лучей, лишь бы видеть тебя.

В один из душных, тягучих как сироп, полдней, под тенью большого дуба, возвышающегося над озером, ты признаешься ему во всем. Не голосом - руками; когда он лежит, растянувшись перед тобой на животе, закрыв глаза и уткнувшись лицом в траву, и отдыхает после трех часов непрерывных занятий. Ты говоришь о том, как бы встретиться с ним в его приближающийся шестнадцатый день рождения; строишь планы, как лучше выскользнуть из дома, а он дразнит тебя из-за вашей разницы в возрасте в один месяц - он уже будет совершеннолетним, а ты еще нет; смеется, что месяц до конца занятий - это все, что вам осталось, а потом по маггловским законам он станет взрослым. Ты легонько шлепаешь его по затылку - он морщится, явно переигрывая - и сначала ты смотришь с веселым изумлением, но потом оно сменяется легким беспокойством, когда он поводит плечами, пытаясь снять напряжение. Ты наклоняешься, чтобы помочь ему, и сам не замечаешь, как получилось, что ты гладишь его по спине, кончиками пальцев массируя выступающие позвонки; расслабляя напряженные мышцы быстрыми и легкими движениями ладоней, скользящих поверх рубашки. Он постанывает, и ты тихонько хихикаешь, твои пальцы блуждают вдоль его спины, и ты старательно, со всеми завитушками, выводишь ими свое имя, чувствуя, как от этого у него бегут мурашки по коже, можно даже заметить легкую дрожь между лопаток. Ты продолжаешь писать: сначала школьный девиз; потом его имя; свое полное имя; его полное имя; "Гарри и Драко"; "Драко и Гарри" - и когда его, похоже, окончательно сморило и он, довольный, задремал от твоих прикосновений, ты быстро строчишь: "Я люблю тебя", и каждое слово написано так, словно ты хочешь выгравировать их на его коже.

Его голос словно щелчком хлыста рассекает летний зной, и ты испуганно отдергиваешь руку, словно обжегшись. "Что ты написал в последний раз?". Отчего-то тебе кажется, что он и без того знает, но ты все равно говоришь ему: "Друзья". Гарри кивает, скривив рот в странной гримасе, полной одновременно и гнева, и сожаления. Он садится, согнув ногу в колене и положив на него руку, а другой быстро притягивает тебя за рубашку, и ты оказываешься между его ног, прижатый к нему. "А что, если этого недостаточно?" - сердито спрашивает он и впивается в твой рот грубым поцелуем.

Ты не успеваешь ни о чем подумать, как уже оказываешься на нем, ваши ноги переплелись, и вы оба шипите и кусаетесь, не в силах оторваться; стонете и рычите, заново узнавая вкус друг друга. Он так сильно хватает тебя за волосы, что ты знаешь - когда он отстранится, в руке останется клок, но ты не станешь злиться. В конце концов, ты же сам только что сломал очки, спеша снять их с него, чтобы удобнее было добраться до его сильного, настойчивого языка и горячих, податливых и таких требовательных губ. Его поцелуи опьяняют сильнее любого вина, и с каждым новым глотком ты с ужасом вспоминаешь, что так нельзя, что это невозможно; тебе кажется, земля вот-вот разверзнется под тобой, и ты рухнешь в бездонную пропасть. Он раздвигает ноги, чтобы дать тебе больше свободы действия, ты настойчиво трешься об него, и двойной слой одежды не может скрыть того, как сильно вы оба возбуждены - твой член готов взорваться от желания, и это невыносимо. Ты чувствуешь, как его рука, дрожа, проскальзывает между вашими сплетенными телами, чтобы потянуть за молнию у тебя на брюках, и рывком хватаешь его за волосы, откидывая голову, чтобы вновь завладеть его ртом, и ребром ладони случайно задеваешь его шрам. От этого прикосновения он выгибается навстречу тебе, и даже то, что ты сам возбуждаешься еще больше, не мешает тебе отметить, что кожа у шрама, наверное, очень чувствительная; но это не главное, главное в другом. Его шрам - это лишнее свидетельство того, кто он такой, напоминание о том, какой он особенный, и о том, что ты просто не можешь подвергнуть опасности его или вашу дружбу ради банального, пусть и очень горячего траха.

Ты приподнимаешься и садишься; и голосом, полным отчаяния, он бормочет, цепляясь за тебя: "Нет!"; он узнает тот самый замкнутый взгляд, который появился на твоем лице, когда ты сбежал в прошлый раз. "Я не стану, - снова говоришь ты, отстраняясь; его глаза затуманиваются, но взгляд по-прежнему сосредоточен на тебе, - я не стану разрушать нашу дружбу, она слишком много для меня значит". Ты встаешь и собираешь свои учебники, делая вид, что не замечаешь наполнившие его глаза слезы. Его голос дрожит от ярости и еле сдерживаемых эмоций, когда, сидя у твоих ног, растрепанный и пылающий от гнева и возбуждения, он выдавливает сквозь сжатые зубы: "А что, если дружбы недостаточно?".

Ты с грустью смотришь на него, возвращая только что починенные тобой очки. "Придется довольствоваться ею", - говоришь ты ему и уходишь прочь.

Той ночью ты лежишь в кровати, освещенной призрачным светом, льющимся с твоего полога, превращенного в кусочек ночного неба; сегодня, в полнолуние, этот свет особенно ярок. Слезы обжигают тебе веки и медленно катятся по щекам, остывая на них, и ты испытываешь болезненное наслаждение, чувствуя одновременно и жар, и холод. Ты слышишь, как он, единственный, кроме тебя, кто еще не спит в вашей комнате, бесцельно ворочается в постели, и при обычных обстоятельствах ты бы обязательно окликнул его. Но ты не можешь - когда твой рот приоткрывается, горло сдавливает комок; невидимый для него, ты поворачиваешься спиной и молчишь - и в этой тишине твое спасение.

В комнате раздается приглушенный шепот: "Драко?" - его голос звучит немного хрипло, словно он плакал. Ты прячешь лицо в подушку.

"Драко?" - теперь его шепот ближе, он слышится из-за полога, закрывающего твою кровать, и ты еле сдерживаешься, чтобы не всхлипнуть при звуке его срывающегося голоса. И крепко зажмуриваешь глаза.

Ты слышишь, как приоткрываются занавеси, и матрац немного прогибается под его тяжестью, в тишине его дыхание кажется очень громким, и тень накрывает тебя, заслоняя луну. Он наклоняется к твоему уху, хрипло шепча, и в каждом слове звучит то же отчаяние, которое ты испытываешь каждый раз, когда смотришь на него.

"Я знаю, что мы должны довольствоваться дружбой, Драко, и не думай, что я хочу разрушить все, что у нас есть, просто… я… - он сглатывает, и все твое тело бьет нервная дрожь. - Только на одну эту ночь, ты не мог бы меня полюбить?"

Полюбить его на одну ночь? Правильным ответом будет "нет", просто потому, что ты не представляешь, как можно полюбить его меньше, чем навсегда; но ты перекатываешься на спину, и твой отрешенный взгляд встречает его глаза, такие же мокрые от слез, как и твои. Он начинает лепетать быстро и не слишком связно, не в состоянии выдержать твой взгляд в необычайно ярком лунном свете: "Я хочу сказать… я просто… не мог бы ты любить меня хотя бы сейчас… всего одну ночь… потому что, понимаешь, мне это очень нужно… я просто умру без этого... а завтра, если хочешь, можешь сделать вид, что ничего не было… я просто… я хочу… так хочу, чтобы у нас была хотя бы одна ночь любви".

"Почему?" - ты говоришь шепотом, но этот шепот оглушает вас обоих, и он медлит в нерешительности, в его глазах мелькает страх, и ты отмечаешь рассеянно, какой хороший из него получился бы гриффиндорец.

"Потому что... потому что я люблю тебя", - бормочет он, его голос дрожит, глаза распахнуты в ожидании ответа, и по щеке катится слеза, оставляя дорожку на пепельно-бледном лице.

Садясь на кровати, ты медленно повторяешь ему его слова: "Ты меня любишь?". Твои предки, все эти надменные Малфои, жившие в незапамятные времена, сгорели бы от стыда, услышав твой голос, слабый от еле сдерживаемых эмоций, сиплый от страха, с крошечной, непонятно как теплящейся в нем искоркой надежды.

Он кивает, и странный сдавленный всхлип вырывается из твоего горла, ты зажимаешь рот ладонью и закрываешь глаза, пытаясь осознать в полной мере, что самая заветная твоя мечта становится реальностью. Дрожащие руки отводят твою ладонь от губ, и на секунду ты видишь перед собой лицо Гарри, и тут же набрасываешься на него, вкладывая в поцелуи всю страсть, которую ты подавлял в себе в течение долгих пяти лет. Ты обхватываешь руками его шею, упиваясь поцелуем, чувствуя, как вызванное его словами неизъяснимое блаженство наполняет тебя снова и снова; ты паришь - и словно в тумане понимаешь, что он укладывает тебя на матрац, и одеяла летят, отброшенные в сторону, когда он сверху ложится на тебя. Ты раздвигаешь ноги, ворча чуть слышно, когда его ноги переплетаются с твоими, тебе щекотно от соприкосновения с покрывающими их волосками, его бедра оказываются между твоими, и он приподнимает голову, чтобы потрясенно взглянуть тебе в глаза. "Заглушающее заклинание", - шепчешь ты, и его глаза широко распахиваются, когда ты начинаешь ерзать под ним, пытаясь стащить белье сразу и с себя и с него. Он изумленно произносит твое имя, и ты еще сильнее любишь его за то, что он не ожидал этого от тебя. Он шипит, когда ваши возбужденные члены высвобождаются, задевая друг друга, и, решительно выскользнув наружу, оказываются рядом, зажатые между телами, словно в этом и есть их истинное предназначение. "Заклинание?" - молишь ты; и, схватив с ночного столика твою волшебную палочку, он накладывает заклинание, ни на мгновение не отрывая от тебя взгляда. Ты улыбаешься ему, пытаясь улыбкой выразить всю глубину твоего счастья. "Скажи, что ты любишь меня", - требуешь ты внезапно севшим голосом, зная, что он выполнит твою просьбу. И он выполняет; твоего рта, растянувшегося в счастливой улыбке, касаются его губы и короткие, сладкие слова. "Нет, - говоришь ты ему, обхватив ногами его бедра и подаваясь ему навстречу, - скажи мне это, когда будешь внутри меня".

При этих словах его до предела возбужденный член дергается, несколько капель жидкости падает тебе на живот, и ты стонешь, потянувшись к нему, чтобы возобновить ваш контакт, Гарри медленно моргает, его глаза переливаются над тобой словно изумруды. Он быстро произносит заклинание для смазки, и в следующую секунду, когда его член касается твоего, ты чувствуешь, какой он скользкий и горячий, и закусываешь губы от нетерпения. Он просовывает под тебя руку, чтобы помочь поднять повыше бедра и принять удобную позу. Он входит в тебя - медленно, осторожно, но ты вскрикиваешь, не в силах сдержаться, когда он растягивает тебя - намного больше твоего предела - и это заставляет тебя вспыхнуть от смущения. Он удивленно открывает рот, когда ты болезненно морщишься, в его глазах светится потрясение. "Никто не… никто?" - запинаясь, произносит он, прикрыв глаза на мгновение, когда твои тугие мышцы сжимаются вокруг него.

"Никто, - говоришь ему ты, - никто, кроме тебя". Он переводит дух и просовывает под спину вторую руку, прильнув к тебе и заглушая твой тихий всхлип поцелуем; опускается, все глубже и глубже проникая в твое тело. Твои мышцы пульсируют от головокружительной смеси боли и предвкушения наслаждения, твои длинные ноги обнимают его, притягивая ближе, пальцы на них сжимаются и разжимаются, ты хочешь, чтобы он двигался, несмотря на то, что тебе кажется, будто он заполнил тебя без остатка. "Теперь, - тебе еле удается выдохнуть это, - скажи мне". Ты чувствуешь, как по его телу пробегает дрожь; что это - нервы, опасение, удовольствие? Ты не знаешь, но замечаешь, как твое сердце замирает, чтобы его гулкие удары не могли помешать тебе расслышать его слова.

Он смотрит вниз, прямо в твои глаза, с чрезвычайно серьезным выражением, и убирает у тебя со лба серебристую прядь волос. "Я люблю тебя", - говорит он просто, и тебя внезапно начинает трясти. Все тело охватывает дрожь, и твои глаза становятся подозрительно влажными. "О господи, я так люблю тебя", - задыхаясь, шепчешь ты и притягиваешь его голову вниз, надеясь, что его губы заглушат твои исступленные всхлипы. Немного позже ты отрываешься от него, чтобы набрать в легкие воздуха, и счастье в его глазах заставляет тебя покраснеть, ты чувствуешь себя идиотом из-за того, что не признался ему раньше. Какое-то время вы так и лежите вместе, он гладит твои волосы, говорит, как давно тебя любит ("Разве ты не мог догадаться об этом, когда я на третьем курсе попросил тебя меня поцеловать?"); говорит, перемежая слова поцелуями, он ждет, пока твое тело сможет расслабиться и принять его до конца. Ты тихонько смеешься от удовольствия каждый раз, когда он касается тебя губами, ты ничего не можешь с этим поделать, у тебя такое ощущение, что сердце сейчас взорвется от переполняющего его чуда - он тебя любит.

Закрывая глаза, ты целуешь его, проникая языком глубоко в рот и кончиком лаская его нёбо, и тогда ты понимаешь, что сейчас почти каждый дюйм его тела прижат к твоему. Ты дрожишь, открывая глаза, чтобы посмотреть, как его тело выглядит рядом с твоим и насколько близки вы сейчас, но обнаруживаешь, что тебе видны только его плечи и лицо, самое красивое на свете. Он замечает, как ты насупился, и хихикает, и ты испытываешь облегчение оттого, что он легко понимает, когда у тебя настоящая проблема, а когда ты просто недоволен тем, что не можешь как следует разглядеть его соблазнительное обнаженное тело. "Мне нужно посмотреть на тебя", - скороговоркой выпаливаешь ты, толкая его плечи, чтобы он отодвинулся, но издаешь протестующий возглас, когда его член выскальзывает из тебя. "Погоди", - бормочет он, откидываясь назад, и притягивает тебя к себе за талию - так, что теперь ты можешь, опираясь на ноги, усесться на него верхом. Мимоходом скользнув взглядом по своему члену - напряженному, блестящему от выступившей на конце влаги - ты смотришь туда, где сладко ноет твое тело, и как раз вовремя, чтобы заметить, как возбужденная горячая плоть снова входит в тебя. Ты задыхаешься от удовольствия, ловя воздух ртом, когда он задевает особенно чувствительные нервные окончания там, внутри; и Гарри по-прежнему держит тебя за талию, приподнимая и тут же опуская; и стонет, когда сила тяжести помогает вам, насаживая тебя на него, пока он снова не оказывается в тебе до самого основания.

Позже ты краснеешь, вспоминая слова, которые в ту ночь срываются с твоих губ. Раньше во время секса ты всегда был сдержанным, но сейчас, когда ты чувствуешь его внутри и видишь, как он резкими толчками всаживает в тебя член, из тебя начинают потоком литься непристойные любовные песни, ты требуешь: "Сильнее… глубже… быстрее… о господи… я так тебя люблю… я умру без тебя… господи… да… вот так… засади мне сильнее… трахни меня… о боже… Гарри… да… я люблю тебя… люблю тебя… люблю тебя…". Твое унижение было бы безграничным, если бы ты не слышал, как он произносит те же самые слова, только громче, грубее, отчаяннее; над его верхней губой выступают капельки пота; он бьется, снова и снова входя в тебя; приподнимает твои бедра, чтобы мгновением позже с силой рвануть их вниз; его взгляд сосредоточен на твоем лице, он поет тебе серенады, перемежая их поцелуями, это пылкие, сентиментальные, сбивчивые обещания, и ты таешь от них; а твой несправедливо забытый член упирается тебе в живот, моля о внимании и обильно сочась влагой.

Ты обхватываешь его плечи, тебе хотелось бы прижаться к нему как можно сильнее, но с каждой новой накрывающей тебя волной наслаждения тебе приходится его отталкивать. Теперь ты, ослабев от переполняющих эмоций, только бешено раскачиваешься на нем и постанываешь еле слышно, пока он бьется под тобой; и ты опять прислоняешься лбом к его лбу и вздыхаешь, когда шершавые подушечки его пальцев отводят в сторону упавшие тебе на лицо пряди волос. Вы целуетесь, не сводя глаз друг с друга, и ты чувствуешь, что балансируешь сейчас на грани сознания, низ живота постепенно наполняет жар. "Знаешь, - шепчет он тебе в губы, - я никогда раньше ни с кем не целовался с открытыми глазами".

И в этот момент ты кончаешь.

Ты исступленно бьешься, запрокинув голову, прогибаясь назад так, что у тебя сводит плечи, и все мышцы напряжены до предела; ты словно натянутая струна, и все твои мысли - о поцелуях Гарри, при которых он закрывал глаза, сохраняя для тебя эту частицу себя; и ты стонешь и кричишь, твоя кожа блестит под льющимся с неба светом луны и звезд, и все это тоже дал тебе Гарри. Ты так сильно наклоняешься назад, что опрокидываешься на спину, ты бы рассмеялся над этим, если бы не яростно пульсирующая в венах кровь; тебя охватывает смутное беспокойство, что это может убить вас обоих - тебя и Гарри, когда он тоже обессиленно падает, хрипло вскрикивая, когда твои мышцы сжимаются вокруг него, и он судорожно дергается в этой сладкой агонии, теряя голову от наслаждения, подаренного тобой. У тебя возникает ощущение, что ты сейчас снова кончишь, когда в голову приходит мысль, что, хотя Гарри и делал это с другими, он никогда никого из них не любил и никогда не смотрел им в глаза, испытывая оргазм; никогда не растворялся в них до конца. И лежа там, срывая с его губ быстрые поцелуи между жадными глотками воздуха и счастливыми торжествующими улыбками, ты знаешь, что он так же растворен в тебе, как и ты в нем; и когда ты видишь свое отражение в его глазах, то знаешь, что в твоих глазах он видит свое.

Он поворачивается, собираясь скатиться с тебя, чтобы вытянуться рядом и баюкать тебя в своих объятьях, крепко прижимая к себе, но ты ему не разрешаешь. Ты хочешь, чтобы он оставался там, где лежит, словно живое клеймо вдавливая тебя в матрац, будто предъявляя свои права на тебя; он весь горит, и ты чувствуешь, как исходящий от него жар покалывает кожу, по мере того как пот на ней высыхает. В конце концов вы находите компромисс: вместо того, чтобы оставить ноги сверху, он просовывает их между твоими; но немного сдвигается в сторону, чтобы иметь возможность обнять тебя рукой за спину; но ты доволен, потому что его лицо, уткнувшееся в твою шею остается на месте. "Я люблю тебя", - сбивчиво шепчет он, касаясь губами особо чувствительного местечка там, где бьется пульс, и ты чувствуешь сонный трепет его ресниц - он борется с изнеможением, не желая проваливаться в сон, пока не дождется от тебя ответа. Крепче сжимая объятья, ты запускаешь пальцы в его мокрые от пота волосы. "Я люблю тебя", - шепчешь ты, долгое время сражаясь со сном, пытаясь как можно полнее запечатлеть в памяти ощущение от того, что он - рядом. "Он любит меня, - думаешь ты, когда твои глаза закрываются, - он любит меня", - ты прижимаешься к нему еще крепче, и слезы радости катятся по твоим щекам даже во сне.

Когда ты открываешь глаза, луны уже нет и в помине, ее мягкий свет сменился лучами утреннего солнца, льющимися из-за раздвинутых занавесей кровати. Раздвинутые занавеси. От твоего сна не остается и следа, и ты сразу замечаешь Грега и Винса, которые стоят над твоей кроватью с глазами, огромными, как блюдца, и рассматривают скомканные простыни, вдыхая сладковатый аромат секса и косясь на длинное обнаженное бедро там, где простыни соскользнули, открывая наготу человека, растянувшегося на тебе. Гарри. Гарри обнимает тебя, Гарри спит голым в твоей постели, Гарри… Гарри любит тебя.

"Э-м-м-м, - мычишь ты, отчаянно краснея, когда замечаешь, что и другие ваши соседи по комнате с большим интересом разглядывают твоего "гостя". - Я могу объяснить, э-м-м…". Гарри ворочается у тебя на груди, и во сне осыпает ее быстрыми поцелуями.

"Не нужно, босс, - бормочет Грег, тоже краснея, - мы вроде как уже в курсе".

Гарри вздыхает, его дыхание щекочет твою кожу, глаза на мгновение приоткрываются, потом снова оказываются закрытыми, и он придвигается, чтобы быстро поцеловать тебя в губы. "Доброе утро, - бормочет он сонно. - Люблю тебя".

"Я тоже люблю тебя", - шепчешь ты, широко открыв глаза, и пытаешься сообразить, как бы поаккуратнее сообщить ему о том, что вы не одни. Прежде чем тебе удается придумать хоть какой-нибудь план, Забини делает это за тебя.

"Эй, Гарри! - кричит он с издёвкой в голосе. - Классное Заглушающее Заклинание у тебя получилось!!!"

Он напряженно замирает в твоих руках, потом резко приподнимается и тут же начинает старательно натягивать на тебя простыни, поскольку при этом он, сам того не желая, явил на всеобщее обозрение твое явно познавшее удовольствие тело; и ты хихикаешь над его собственническими инстинктами. "Что?" - огрызается он на Забини, вызывающе сверкая глазами - пусть только осмелится испортить этот момент; и пока ты восхищаешься тем, каким острым может быть его взгляд даже без очков, комментарий Забини внезапно доходит до тебя. Ты стремительно краснеешь. Заглушающие Заклинания Гарри никогда не удавались.

Блейз хитро ухмыляется, заметив появившийся у тебя на щеках румянец. "Да, да! - протяжно цедит он; его тон не сулит ничего хорошего, а в глазах пляшут чертики: - Мы все слышали!"

Он хватает подушку, зажав ее между ног, трется об нее, имитируя секс, и запрокидывает голову, с пугающей точностью подражая при этом голосу Гарри: "О, твою мать… господи, да… Драко… ты такой чертовски тесный… господи… я так сильно люблю тебя… да, детка… сожми меня там… да, вот так… черт, мне так нравится чувствовать свой член внутри тебя… так хорошо, так горячо, так тесно… о… о… о господи, да, да, Мерлин, да… Драко, я так люблю тебя… не останавливайся… господи, да… сильнее детка… люблю тебя… люблю тебя… о господи, Драко, ДА!!!"

Щеки Гарри в течение нескольких секунд розовеют, потом краснеют, и, наконец, становятся ярко-малиновыми; он ныряет с головой под одеяло, уткнувшись лицом тебе в живот. "Пожалуйста, скажи, что я не говорю так", - просит он куда-то тебе в пупок, и ты начинаешь задыхаться, когда его губы щекочут кожу. Забини взрывается от хохота, по всему видно, он уверен, что Гарри занимается там совсем другими делами, и тогда Гарри высовывается, чтобы снова одарить его горящим взглядом, на этот раз обещающим медленную и мучительную смерть. Тебе с невероятным трудом удается сдержать глупую улыбку, когда Грег похлопывает Гарри по плечу. "Не переживай, Поттер, - ласково улыбается он, бросая в сторону Блейза осуждающий взгляд. - Я сплю на соседней кровати и не слышал ничего, кроме того, как Блейз дрочил, подслушивая за вами". Блейз моментально перестает смеяться, а Грег ухмыляется тебе: "По-моему, он кончил громче, чем вы двое вместе взятые". Господи, иногда ты просто молиться готов на своих друзей.

Гарри смущенно улыбается Грегу, и тот громким шепотом произносит: "Ну наконец-то, давно пора было"; и Винс, сияя, показывает вам обоим большие пальцы, а Блейз, надувшись, убирает подушку и недовольно смотрит на твоих "прихвостней".

Глаза Гарри светятся любовью, он поворачивается к тебе, чтобы крепко поцеловать, обвив руками, прижимает к себе, и это объятье - словно незримая надпись "Я люблю тебя". И перед тем как ваши губы встретятся в поцелуе, ты виновато улыбаешься. "Я люблю тебя", - говорит он.

И на этом твоя мечта обрывается.

Каждое из этих несуществующих, обманчивых воспоминаний - это вознаграждение за очередной прожитый без него день, когда тебе удается справиться с такой простой задачей - дышать, когда его нет рядом. За каждое мгновение счастья, которое ты мысленно позволяешь себе испытать с ним, ты расплачиваешься тем, что сердце твое всякий раз находит причину, которая делает невозможным так нужный тебе счастливый конец.

Ты столько раз пытался преодолеть эти преграды, уверенный, что со временем тебе удастся придумать достоверный счастливый финал, но в глубине души ты сам знаешь, что это невозможно.

На каждый украденный поцелуй найдется свихнувшийся двуличный профессор, стремящийся возродить своего Повелителя и бросающий истерзанное тело одиннадцатилетнего Гарри перед волшебным зеркалом, в котором родители крепко обнимают его, а рубиново-красный камень возвращает монстра к жизни.

На каждое мгновенье, когда он прижимается к тебе, чувствуя острую необходимость быть рядом, найдется шестнадцатилетний мальчик с сердцем безумца, ненавидящий Гарри за его происхождение; и он прикажет кровожадной твари вонзить в него свои ядовитые зубы и оставить его умирать во тьме глубокой пещеры, которую тебе никогда не отыскать.

Ты знаешь, какой высокой будет цена за его смех: ты помешаешь его крестному найти его и отнимешь у него то единственное подобие семьи, которое у него было; и дементоры высосут из него всю душу до последний капли, оставив только оболочку, такую же пустую и одинокую, как ты сам.

Потом… о, потом будет Тремудрый Турнир. Сколько иронии в том, что время, потраченное на восхваление его достоинств, в итоге будет вознаграждено подобным образом. Ты видишь его тело, распластанное на могильной плите, так же ясно, как если бы оно было твоим собственным, и это тело лишено жизненной силы, она ушла, чтобы взамен дать жизнь тому, кому ты должен служить, кому ты должен поклоняться, но кого ты люто ненавидишь.

Или, может быть, на пятом курсе, когда с тоской в твоем сердце сможет сравниться только зло, отравившее кровь Гарри, все, что останется после вмешательства Темного Лорда в его разум - лежащее на полу в огромной луже крови остывшее безжизненное тело Гарри, павшего от руки Вольдеморта, как и было предсказано в пророчестве.

Существует множество отдельных нитей судьбы, связанных между собой и в то же время отрицающих возможность существования друг друга, по мере того, как они вьются, вплетая острые шипы боли, реальности, в обманчивый, тихий, уютный мир твоей мечты, чтобы уничтожить то единственное, что дает тебе силы жить дальше.

Гарри.

Где-то у себя в мыслях ты подбираешь финал к своей прекрасной, волшебной сказке, и хотя он не соответствует событиям, которые ты написал поверх реальности, он, несомненно, ближе к истине, чем ты бы хотел. Существует один финал, один и только один, который приносит тебе легкое удовлетворение от твоей боли и горя. Гарри смотрит на тебя, слезы ужаса от твоего поступка бегут по его посеревшим щекам, его взгляд прикован к твоей обнаженной левой руке. Его рот беззвучно открывается и закрывается, но он слишком уязвлен твоим предательством, чтобы говорить, или, может, тебе просто невыносимо представить слова, которые он мог бы тебе сказать. Даже в этой мечте ты не можешь позволить себе искать оправдания этому жуткому уродству, которое обезображивает твою кожу и в мыслях, и в реальности; ты не можешь рассказать ему все про ребенка, которые вырос на волшебных сказках про мальчика, который спас весь мир, остановил плохих людей, прогнал их прочь. Не можешь рассказать, как этот ребенок многие годы честно писал этому мальчику и просил у него помощи, пока не наступило то лето, когда его заклеймили как монстра, то же самое лето, когда этот ребенок увидел Мальчика-Который-Выжил и узнал, что такое любовь, надежды и мечты. Ты не можешь рассказать ему об этих детских фантазиях, в действительности они давным-давно были смыты слезами и кровью, поэтому есть даже какая-то особенная радость в том, как ты ждешь проклятья невиданной мощи, которое он направляет на тебя, проклятья такого же яркого, как цвет его глаз. Ты всегда знал, что можешь умереть, утонув в его глазах. Так и происходит.

Но это происходит только в твоих мыслях. Если ты смог убить свое сердце, свою любовь так же легко, как смог вообразить собственную смерть, то нет никаких сомнений, что сможешь и выжить. До сих пор тебе это удавалось, все это время ты жил, взваливая на себя непомерный груз, становясь свидетелем таких кошмаров, о которых не должен знать ни один ребенок; ты рос - пока не вырос и не стал тем, какой ты сейчас; и ты удивлен, слыша, как твое сердце по-прежнему бьется каждый раз, когда он проходит мимо.


Иногда ты гадаешь, не слишком ли много ты на себя взял, не взвалил ли на себя больше, чем сможешь вынести, и уж конечно, конечно ты ведь давно заслужил хоть какую-то награду за все свои усилия? Может быть, теперь ты смог бы начать все заново, извиниться, взять его руку и держать крепко-крепко, надеясь, что он не отшатнется, умоляя его всего лишь об улыбке или добром слове в твой адрес; может быть, твои мечты не такие уж и несбыточные, может быть, он сможет увидеть тебя, тебя одного, хотя бы раз, увидеть и по-настоящему разглядеть, увидеть и узнать тебя. Может быть, ты смог бы перестать выживать, и начал бы жить, только чтобы быть с ним рядом.

Но потом метка на твоей руке начинает гореть, и ты чувствуешь тьму, змеящуюся где-то внутри твоего разума, чувствуешь жалящую и зловонную ненависть, не имеющую к тебе никакого отношения, но целиком сосредоточенную на нем. "Подберись к нему поближе, - однажды сказал тебе отец, - стань его другом, и тогда, в один прекрасный день…" - и зловеще улыбаясь, с силой сжал кулак. И вот ты его враг, на глазах у всех ты издеваешься над ним, причиняешь ему боль, ненавидишь его, а наедине с собой мысленно плетешь паутину из сладких грез, вплетая туда мечты и надежды. Ты хочешь, чтобы они стали твоей колыбелью, когда каждую ночь в слезах проваливаешься в сон, где слышно страшное шипение и жуткий хохот чудовища с красными глазами, которое смеется над твоей любовью, преследуя Гарри по пятам и ни на минуту не сводя с него своего ужасного взгляда.

Они хотят, чтобы ты стал к нему ближе, настолько ближе, чтобы мог сломать его. Сейчас ты делаешь этот последний шаг к нему и чувствуешь его грудь напротив твоей - никогда не сдающийся гриффиндорец не привык отступать; ты наклоняешь голову и даешь ему самый верный ответ из известных тебе, говоришь единственную правду, которую ты можешь ему открыть.

"Ты бы уже был мертв", - выплевываешь ты, и хотя эти слова не слишком остроумны или язвительны, это единственное, что ты можешь ему ответить. Он отступает, презрительно скривив губы - твой ответ слишком предсказуем; и ты доволен, чувствуя пульсирующую в твоей руке боль - свидетельство разочарования и ярости Темного Лорда; и ты сейчас с удовольствием посмеялся бы над его негодованием из-за того, что Гарри отошел от тебя, если бы не то обстоятельство, что чем дальше он уходит, тем легче рвутся тонкие ниточки, которые помогают тебе стоять прямо, давая возможность дышать.

С каждым его шагом ты чувствуешь, как Гарри, который любил тебя, ускользает, удаляясь все дальше, его образ искажается и тает, и каждая попытка воскресить его обречена на провал, когда сталкивается с правдой - с его равнодушием. Ты пытаешься вспомнить его лицо, когда он улыбался тебе, щурясь против солнца, и рассеянно отмечаешь, что рот у него совсем не такой, как нужно; и солнце вдруг исчезает, и над твоей постелью никогда не сияли ни луна, ни звезды, и Гарри никогда не любил тебя, и даже никогда не хотел быть просто твоим другом.

Не забывай меня.

И вот ты стоишь там, глядя, как он уходит от тебя, стоишь посреди коридора, один, вдали от своей привычной свиты; лицо кривится от тоски и боли, тихие слезы неудержимо льются из глаз, обжигая щеки, и ты знаешь, что если бы ты окликнул его сейчас, он обернулся бы и все прочел в твоих глазах, увидел бы, как твое разбитое сердце истекает кровью из-за него.

Но ты не окликаешь, и он не оборачивается, и в это мгновение ты самый лучший друг из всех, что у него когда-нибудь были.

 


| вернуться на страницу переводов |